Новая политика России на Южном Кавказе
Начавшаяся в Украине полномасштабная война вынудила Москву пересмотреть механизмы сохранения собственного влияния на постсоветском пространстве, в частности на Южном Кавказе. Паата Закареишвили в авторской статье анализирует новую стратегию Кремля – стратегию «контролируемой неопределенности», а также те институциональные изменения, которые указывают на фундаментальную трансформацию политики России в регионе.
С февраля 2022 года вся система международных отношений перешла на этап глубоких и необратимых изменений.
Полномасштабная война России против Украины не только изменила европейскую конструкцию безопасности, но и вынудила Москву пересмотреть механизмы сохранения своего места на постсоветском пространстве.
Эта новизна наиболее четко проявилась на Южном Кавказе – в регионе, где Россия на протяжении десятилетий сохраняла ведущие военно-политические позиции.
После российско-грузинской войны 2008 года Москва создала в регионе такую систему отношений, которая стабильно функционировала в течение длительного периода. Кроме того, Россия смогла обеспечить безопасность и финансовую помощь де-факто властям Сухуми и Цхинвали, а международное непризнание сделало эти территории полностью зависимыми от Кремля.
В случае с Грузией такая модель позволяла России одновременно контролировать ситуацию на месте, ограничивать внешнеполитический выбор Тбилиси и самой оставаться незаменимым участником переговоров на всех уровнях.
Сегодня именно эта модель последовательно теряет свою эффективность.
Изменение баланса сил в регионе обусловили несколько важных факторов:
В этой новой политической среде старые механизмы «управления» конфликтами для Москвы уже не столь результативны, какими они были еще совсем недавно. Соответственно, Россия вынуждена формировать новую модель своего присутствия в регионе.
В экспертных кругах широко распространено мнение, что конечной целью стратегии России является полная аннексия Абхазии и Южной Осетии. Однако последние шаги Кремля демонстрируют более сложную картину.
Можно сказать, что российский геополитический самолет уже давно находится в режиме кругового полета над аэропортом «Аннексия», однако все еще не собирается идти на прямую посадку. Именно в этом контексте следует оценивать последние кадровые решения Кремля.
Назначение высокопоставленного федерального чиновника Марата Камболова на руководящую должность в Цхинвали и отправка бывшего губернатора Белгорода Вячеслава Гладкова послом России в Абхазию вряд ли можно считать обычными кадровыми перемещениями.
Политический масштаб обеих фигур явно превышает потребности текущего административного управления двумя малыми территориями.
Москва как в Абхазии, так и в Южной Осетии традиционно опиралась на местные элиты. Соответственно, для повседневного администрирования и управления Цхинвальским регионом было бы вполне достаточно направить любого российского чиновника регионального уровня.
И в Абхазии никогда не было необходимости назначать послом лицо, обладающее федеральным политическим весом.
Синхронность этих двух решений указывает на то, что мы имеем дело не с отдельными назначениями, а с пересмотром институциональной модели России.
Примечательно, что столь активное включение центра происходит одновременно в двух совершенно разных политических системах.
Абхазия и Южная Осетия существенно отличаются друг от друга как степенью внутриполитической конкуренции, так и формой отношения к России и уровнем автономии местных институтов.
Соответственно, новые назначения обусловлены не внутренней спецификой регионов, а изменением общей стратегии самой России.
Если бы единственной целью Москвы была аннексия, то наиболее логичным путем стало бы сохранение старой модели: местные власти сами инициировали бы очередной «референдум», а Москва лишь «учла бы волю населения» и сохранила бы политическую дистанцию.
Прямое назначение представителей федерального уровня указывает на совершенно иную логику.
Назначение Камболова и Гладкова означает, что Россия на данном этапе не спешит оформлять окончательный статус территорий. Напротив, она пытается расширить собственные политические возможности.
Кружение над аэропортом «Аннексия» не является проявлением нерешительности. Это сознательная стратегия контролируемой неопределенности, которая на данном этапе создает для Москвы наиболее выгодную политическую позицию на Южном Кавказе.
Шантаж аннексией оказывает давление одновременно на несколько акторов:
Окончательная аннексия той или иной территории сократила бы пространство для политического маневра и для самой Москвы, поскольку они превратились бы во внутренние субъекты России.
Вместо этого Кремль, по моему предположению, пытается проводить совершенно новую политику в отношениях с Грузией.
Годами Москва утверждала, что сама не является стороной конфликта, и позиционировала себя исключительно как гаранта безопасности между Тбилиси, Сухуми и Цхинвали. Сегодня начало прямого политического диалога с Грузией означает разрушение этой многолетней юридической конструкции.
В новой модели полностью зависимые от Москвы де-факто власти могут превратиться в формальные каналы коммуникации. Формально контакт может осуществляться между Тбилиси и Цхинвали или Тбилиси и Сухуми, однако в реальности за этим процессом встает непосредственно Москва, которая управляет уже не просто отдельными конфликтами, а всем грузинским политическим пространством, исходя из собственных геополитических интересов.
Большинство современных исследований акцентирует внимание лишь на противостоянии между Россией и Западом или на грузино-российских отношениях. В результате Абхазия и Южная Осетия часто воспринимаются лишь как инструменты внешней политики России.
Это крайне упрощенное восприятие реальности.
Несмотря на международно-правовой статус, жизнь в этих обществах продолжается. Там растут и формируются поколения, которые никогда не жили в одном государстве вместе с грузинами. Существуют свои элиты, внутриполитические процессы, социальные ожидания и интересы.
Их субъектность ограничена и существенно зависит от России, но полностью она не исчезла.
В этом плане создается интересный парадокс:
Москва формально признает их государственность, но на практике последовательно сокращает их реальную автономию и осуществляет все важные решения через федеральные институты. Тбилиси же твердо защищает территориальную целостность Грузии, однако часто игнорирует внутреннюю реальность этих обществ и рассматривает проблему исключительно в разрезе оккупации.
Парадокс заключается в том, что Москва признает государственность, но уничтожает субъектность, в то время как Тбилиси защищает территорию, но часто вытесняет из дискурса интересы и страхи людей, живущих на этих территориях.
Таким образом, Грузия невольно принимает созданные Россией рамки и помещает несколько отличных друг от друга конфликтов в одно грузино-российское противостояние.
Если в будущем влияние России ослабнет, это автоматически не означает, что к абхазам и осетинам вернется доверие к Грузии.
История показывает, что изменение геополитической среды само по себе не восстанавливает доверие. Без прямой коммуникации между обществами любое политическое соглашение останется лишь хрупкой конструкцией, созданной извне.
Исходя из этого, сегодняшняя геополитическая трансформация требует от Грузии пересмотра всей стратегии деоккупации.
В течение многих лет Тбилиси совершенно справедливо опирался на принципы международного права. Однако, если меняется модель поведения России, ответ Грузии не должен оставаться исключительно реактивным.
Тбилиси должен сформировать собственную независимую стратегию, которая будет опираться на два параллельных направления:
Деокупация — это не только возвращение территорий. Это, в первую очередь, означает восстановление человеческих отношений, доверия, экономического сотрудничества и культурных связей.
В то время как Москва ужесточает административное управление, Тбилиси может предложить Сухуми и Цхинвали то, что Россия никогда не сможет предложить:
В сегодняшней реальности Россия продолжает строить систему жесткой зависимости и вновь летает по кругу над аэропортом «Аннексия». Однако этот полет не может продолжаться бесконечно.
В условиях затянувшейся войны в Украине политическое и экономическое «топливо» России постепенно истощается.
Грузия в этих условиях может усилить привлекательность собственной модели развития и предложить альтернативу, основанную на доверии, безопасности и перспективе общего европейского будущего.
