Торговля и транзит
Многие придают центральное значение восстановлению экономических отношений в урегулировании грузино-абхазского конфликта. Благодаря таким связям естественным образом возникает сотрудничество, что, в свою очередь, открывает больше перспектив для диалога. Регулирование торговли на Ингури до сих пор не произошло, однако тот факт, что в августе этого года с грузинской стороны в Абхазию был ввезен бензин, продемонстрировал, что при наличии политической воли эти отношения могут стать регулярными.
Вопрос восстановления транзитного сообщения через Абхазию периодически появляется в медиапространстве. Об этих перспективах говорил и лидер абхазской оппозиции Адгур Ардзинба.
Параллельно новые формы приобретают и российско-грузинские отношения. Враждебная риторика в заявлениях Тбилиси и Москвы исчезла. Принципиальные разногласия и конфликт между странами сохраняются, однако снижение уровня конфронтации породило ожидания того, что Россия по вопросу Абхазии снова может поддержать идею переговоров.
О вопросах торговли и грузино-абхазских отношений мы побеседовали с абхазскими экспертами. Они подчеркивают следующие основные вопросы и обстоятельства:
Вопрос: Оценивая сегодняшнее состояние и специфику грузино-абхазских отношений, можно сказать, что сейчас благоприятный момент для диалога с грузинской стороной, учитывая потепление русско-грузинских отношений (об этом говорили участники подкаста «Срез» с Адгуром Ардзинба)?
Респондент 1
Учитывая тот факт, что между Абхазией и Грузией переговоры не ведутся вообще, Женевские дискуссии не в счёт, любое время можно назвать удобным, если есть переговоры. Если же взять для сравнения какой-то конкретный отрезок времени, к примеру, Грузию до прихода к власти Грузинской мечты и после, то мне видится, что сейчас менее благоприятный период для ведения политических переговоров, чем в предыдущее время.
На мой взгляд, сближение с Россией стало устойчивым внешнеполитическим трендом нынешнего руководства Грузии. Соответственно, точек пересечения их взаимных интересов, в том числе, возможно, и в ущерб нашим, теоретически становится больше. А в чём будет заключаться конечный интерес Грузии по отношению к России, как и то, в чём будет заключаться конечный интерес России в отношении будущего Грузии и Абхазии, сказать однозначно мне сегодня сложно.
Разные варианты могут быть, в том числе, возможно, и не особо приемлемые для нас. Тем более, что и политические процессы в регионе Южного Кавказа протекают в очень сложных условиях и зачастую крайне обострены. Не думаю, что сейчас Россия заинтересована в диалоге между Абхазией и Грузией.
Но при этом считаю, что в осуществлении какого-то политического потепления в целях достижения некоего возможного взаимодействия между нашими странами по некоторым направлениям экономики, например, таким, как энергетика и/или возможный территориальный транзит грузов, потребность у неё имеется или может иметься.
Также хотел бы отметить, что и в наше время так называемые окна возможностей для разного рода договорённостей всегда имеются, следовательно, переговоры всегда нужны. А договариваться уметь надо.
Респондент 2
На мой взгляд, потепление грузино-российских отношений может только осложнить абхазо-грузинские отношения. По крайней мере, с нашей колокольни это выглядит именно так. Поэтому, как ни парадоксально прозвучит, но правительство Иванишвили опаснее для нас, чем условное правительство Саакашвили. Тут правда есть не самые радужные для наших соседей нюансы, связанные с отношением к Грузии вне контекста бывшего СССР, но это уже дебри геополитики, не связанные напрямую с настоящим вопросом, по крайней мере пока…
На самом деле важнее другое: никакие внутренние российско-грузинско-абхазские причины не влияют на прогресс в двустороннем урегулировании.
Во-первых, я не уверен, что изменение сегодняшнего статус-кво выгодно всем участникам процесса.
А во-вторых, в рамках, скажем, Женевского процесса не видно сил, способных бороться с политической инерцией в грузинском истеблишменте. Поэтому, если рассуждать с абхазоцентричной точки зрения, нужны достаточно ощутимые внешние факторы, которые смогли бы переформатировать перспективу наших отношений.
В данный момент грузинские политики ощущают себя в достаточно комфортной позиции, чтобы проявлять неуступчивость: продолжающаяся изоляция Абхазии, хронический дефицит с доступом к финансовым, экономичным и гуманитарным институтам и происходящее из этого всё прочее. Зачем договариваться со слабым противником, подождём, и он сам придёт к нам или его подтолкнут к нам. Так они рассуждают.
Но вот если в этой конфигурации появятся новые переменные или игроки, тогда грузинско-абхазский диалог может выйти на другой уровень. Такими игроками могут быть как страны региона, так и черкесская диаспора, у которых здесь могут быть и, скорее всего, есть свои интересы.
Короче, если вы развиваетесь в независимом контексте, а не стагнируете, то тактика Грузии, которую можно обозначить как «они никуда не денутся», теряет смысл, зато приобретает смысл другое: бессмысленность неопределённо долгого ожидания в позе обиженного гостя, к тому же теряющего свои интересы как в политическом, так и экономическом смысле.
Респондент 3
Официально никакого потепления не происходит. Мы видим просто какие-то практические действия, связанные с развитием коммуникаций, торговли и так далее. Официально дипломатических отношений, как известно, не существует.
Что касается грузино-абхазского диалога – сам по себе диалог должен создавать условия для разрешения проблем, порождённых конфликтами. То есть диалог не является самоцелью, он является инструментом. Его нужно вести в любых условиях. Потому что альтернативой диалогу является конфронтация, нарастание взаимных претензий и агрессивной пропаганды.
На пути этого диалога есть, конечно, препятствия. Прежде всего, в Грузии принято законодательство (об оккупированных территориях – ред.), которое запрещает вести переговоры. У нас есть один формат, в котором стороны представлены в качестве экспертов, то есть не наделены полномочиями подписывать какие-либо документы. Вот его качественное отличие от того переговорного процесса, который у нас шёл до 2008 года.
До 2008 года мы были представлены в качестве сторон в конфликте, наделённых соответствующими полномочиями, подписывать документы в разных сферах и отвечать за их имплементацию. Вот этого вот качества инструмента мы лишились в результате принятия соответствующего законодательства.
Сейчас диалог у нас возможен только на каком-то неформальном уровне. Или на этой же площадке Женевских дискуссий. Мы имеем то, что имеем, но надо стремиться к тому, чтобы реанимировать полноценный переговорный процесс. Иначе даже если мы в рамках неформального диалога о чём-то договариваемся, мы не можем это реализовать. Мы не можем никак это зафиксировать и подтвердить своими подписями, подписями соответствующих посредников.
Если сейчас наша возможность — это Женевские дискуссии плюс какой-то неформальный диалог, то мы должны видеть перед собой ближайшую цель — это реанимацию полномасштабного переговорного процесса. Иначе мы будем всё время натыкаться на невозможность разрешения элементарных проблем.
Вопрос: Адгур Ардзинба в подкасте «Срез» открыто упомянул возможность свободного транспортного сообщения и транзита вдоль черноморского побережья. Может ли развитие такого практического сотрудничества предшествовать всеобъемлющему урегулированию или стать своего рода тестированием возможностей взаимодействия между сторонами? Могут ли экономические отношения стать фактором, способствующим дальнейшему политическому урегулированию?
Респондент 1
К сожалению, я пока не видел подкаст «Срез» с участием А. Ардзинба, но от себя могу сказать накоротке, что, безусловно, да, могут. Попробую чуть шире раскрыть мысль. Когда стороны в рамках своего участия в каких-либо общих экономических проектах получают себе выгоду и/или экономические дивиденды, это всегда или очень часто ведёт к активизации как самого переговорного процесса, так и к поиску взаимных компромиссов для сближения позиций и в русле политического диалога. Следовательно, возможные экономические взаимоотношения, в которых будут заинтересованы обе стороны и где каждая из сторон будет получать какие-то экономические дивиденды, скорее всего, будут способствовать дальнейшему политическому урегулированию между сторонами.
Вопрос только в том, как и в каком качестве будет встроена Абхазия в эти экономические проекты. Если участие Абхазии будет представлено не только экономически, но и политически, конечно же, это будет прорыв не только в экономике, но и в политическом урегулировании. Если же участие Абхазии будет только территориальным, то от того, что какие-то люди или какие-то группы людей будут по серым схемам получать деньги себе в карман, а не в государственную казну, лично я никакой выгоды или каких-то факторов, могущих способствовать широкому политическому урегулированию между нами, не вижу. Как не буду видеть и какой-то реальной пользы для нас и нашей страны от такого рода проектов.
Подводя черту, скажу, что экономические факторы могут способствовать политическому урегулированию. Конечно, очень хотелось бы, чтобы наша страна была встроена в какие-то экономические маршруты и программы, в которых была бы заинтересована как Абхазия, так и сопредельные государства и сильные мировые игроки. В этом случае можно быть более уверенным в стабильности и безопасности на нашей территории.
Респондент 2
Что касается возможности экономических проектов повлиять на политическое урегулирование, я считаю, что любые экономические, логистические, культурные и иные проекты являются надстройкой над решением или хотя бы подвижками в решении политических вопросов. Если же таких подвижек нет, обсуждение всех подобных вопросов я считаю бесполезным и нереалистичным. Более того, на мой взгляд, это будет противоречить нашим государственным и политическим интересам и будет вступать с ними в противоречие.
Респондент 3
Я уже на протяжении многих лет говорю о необходимости решения вопроса возобновления приграничной торговли, легализации приграничной торговли и открытия транзитного транспортного сообщения. Реализация этого проекта, оно может иметь мультипликативный эффект и экономические последствия, несомненно, и может способствовать изменению политического климата, повышению уровня доверия между сторонами. То есть, стать шагом на пути к трансформации конфликта.
Все последствия этого мы предугадать не в состоянии, это было бы, мне кажется, позитивное решение с учётом вообще сложной геополитической ситуации, как для Абхазии и для Грузии. Потому что у Грузии тоже возникли, возник ряд коммуникационных, что равно геополитических проблем в свете развития системы коммуникаций восточной части Южного Кавказа.
Мы пока не знаем, но процесс там тоже со скрипом, но пошёл. Долгие годы там тоже полный застой, а сейчас «Путь Трампа» (официально — Trump Route for International Peace and Prosperity, TRIPP), восстановление отношений между Арменией и Азербайджаном. Это всё будет трансформировано в коммуникационные, то есть геополитические проекты. И это вызывает дисбаланс интересов разных игроков. Там присутствуют и региональные и нерегиональные игроки — Иран, Россия, Турция.
То есть это потенциально, если где-то происходит такой дисбаланс в чью-то пользу, это содержит в себе потенциальную угрозу возобновления вооружённых конфликтов.
Поэтому, мне кажется, что вот этот проект, он бы, с одной стороны, играл бы стабилизирующую роль для в целом для Южного Кавказа. Потому что он учитывал интересы разных игроков.
Мне кажется, можно говорить о стабильности на Кавказе, если весь комплекс коммуникаций заработает, будут открыты шлюзы для свободной торговли. Это будет способствовать вообще трансформации конфликтов, собственно, на Южном Кавказе. И для Грузии это тоже выгодно. Потому что она восстановит пошатнувшуюся свою роль в качестве самого главного транзитного региона на Южном Кавказе. Грузия в этом смысле вот исторически играла такую роль.
То есть, если в целом Южный Кавказ превратится в мост между Европой и Западной Азией, это может даже, потом послужить отправной точкой для разрешения проблем в других регионах. Потому что мы всё-таки находимся в периоде глобальной нестабильности, и вот такие вот точки, где крупные игроки договорились, могут иметь последствия в других регионах.
Если здесь будет достигнут какой-то взаимно приемлемый результат, компромисс какой-то между этими акторами: Евросоюз, США, Турция, Иран, Россия и так далее. Может, потом этот прецедент может быть перенесён на другие регионы. Потому что рано или поздно в мире будет установлен баланс сил. И это будет баланс сил всегда ведёт к установлению нового международного порядка.
Сейчас просто мы не можем ожидать, что это спонтанно произойдёт, пока этот баланс сил не установлен, идёт конкуренция. И идёт обострение отношений. Это может вылиться в очень опасные события. При этом, ни для кого нежелательно, чтобы Южный Кавказ превращался в пороховую бочку. Поэтому такие проекты, они способствуют деэскалации пусть на каком-то локальном уровне.
Многие вещи могут казаться сейчас нереализуемыми, но, если ты будешь сидеть просто на диване, ничего никогда не заработает. В этом смысле абхазская роль какая? Роль абхазской стороны, экспертного сообщества, правительства и так далее, может заключаться в формировании в информационном пространстве дискурса, который нам выгоден. Надо пропагандировать те модели, которые могли бы быть интересны не только тебе, но, может быть, твоим оппонентам и, естественно, твоим союзникам.
Если отвлечься от всяких идеологических шор, это был бы полезный геополитический проект, интересный и России, и Грузии. Но в наших возможностях это предлагать и пиарить какие-то модели. Это должно быть программой минимум у нас. И в том числе на Женевской площадке, кстати. Можно её возможности, информационные возможности женевской площадки использовать для продвижения тех или иных идей. Вот что пока мы можем сделать.
От нас не очень многое зависит. Понимаете, если мы говорим о том, что Абхазия должна существовать как государство и так далее, у неё должен быть международный функционал. Вот если ты в какой-то глобальный какой-то проект встроился со своим, пусть небольшим, но функционалом, но, по крайней мере, с тобой будут разговаривать, вести диалог, ты будешь каким-то субъектом какого-то процесса. Это уже закрепляет, по крайней мере, фактор безопасности.
Если, допустим, здесь начал работать какой-то крупный проект, то это фактор безопасности. Для нас он первоочередной — невозобновление военных действий.
Вот у нас был прецедент в 1998 году, когда мы были на пороге возобновления широкомасштабных военных действий – они тоже думали, что они очень быстро решат проблему Гальском района и захватят Гальский район. Насколько нам тогда стало известно, в Грузии послы государств, которые участвовали в реализации проекта Баку-Тбилиси-Джейхан, потребовали от грузинских властей остановить эскалацию, потому что это несовместимо с развитием проекта Баку-Тбилиси-Джейхан и потому что все они в той или иной степени были задействованы в процессе. То есть такие коммуникационные большие проекты, они способствуют стабильности региональной.
Вопрос: В существующем формате Женевских дискуссий, как известно, обсуждаются причины конфликта 2008 года. Там практически не затрагивается непосредственно грузино-абхазский конфликт 1992–1993 годов. В этом формате много посредников, и несмотря на то, что дипломатических контактов между Россией и Грузией нет, есть ли риск того, что Абхазия на этом «российско-грузинском треке» будет окончательно вытеснена как участница конфликта?
Респондент 3
Я думаю, что есть вопросы, о которых через нашу голову договориться невозможно. В силу тех обязательств, которые мы взяли, в силу того, что Россия признала Абхазию, подписала целый пакет соглашений с нами, это просто так не может быть нивелировано. И руководство России по этому поводу говорит, что отката по этим решениям быть не может. Поэтому, и они тоже (Грузия – ред.) из-за того, что ограничены этим законодательством находятся постоянно в тупике. Они могут ситуативные какие-то вещи решать. Там есть же представительство квази-посольства России в Грузии и Грузии в России под швейцарским флагом.
Но эти все механизмы, они будут атрофированы до тех пор, пока не будет отменено вот это законодательство о оккупированных территориях. То же самое с Женевским процессом. Вот он вроде бы копирует рабочие группы те же, что Координационный совет до 2008 года, а полномочий никаких нет, потому что нет качественного состояния, что есть два субъекта переговоров, как у нас было.
Кстати, этот дискурс пропагандистский про оккупированные территории, он же официально был зафиксирован в 2008 году. Я думаю, это было сделано в Грузии исходя из тогдашних внутриполитических обстоятельств.
Я хочу напомнить, что у нас встречи и контакты носили довольно интенсивный характер. Четыре встречи Координационного совета проходили, две в Абхазии, две в Грузии. Между ними проходили сессии рабочих групп, тоже поочередно то в Абхазии, то в Грузии. Регулярные встречи в Чубурхинджи проходили, поездки делегаций, журналистов, то есть у нас довольно интенсивный были процесс урегулирования. А сейчас это воспринимается как какая-то небылица и сказка, а это было все, но не может быть восстановлено, пока эти препятствия (закон обоккупированных территориях – ред.) не будут устранены. А пока идёт нагромождение проблем вокруг этого. Потому что риторика (агрессивная – ред.) усиливается, всякие популисты набирают силу.
Мы видим, какие митинги проходят регулярно в Грузии. Это, кстати, проблема и внутриполитическая для самих властей Грузии. Это всё вопросы, которые в обществе стоят, они не находят какого-то ответа. Плюс те проблемы, которые мы раньше могли решать путём переговоров, те, которые нас интересовали, они просто накапливаются.
Термины, топонимы и мнения принадлежат автору публикации и не обязательно отражают позицию сайта.
