Kлючевыe вызовы Абхазии
Абхазские эксперты – редактор издания «Чегемская правда» Инал Хашин и историк, политолог Астамур Тания – обсуждают три актуальные для абхазского общества темы.
Инициатива ввести требование знания абхазского языка как предусловие для выдвижения кандидата в депутаты вызвало бурные споры в обществе. Эксперты подчеркивают критически малое число жителей, которые говорят на абхазском языке. Они считают невозможным сохранение идентичности без языка, говорят об опасности растворения в русскоязычном поле тех абхазов, которые утратили знание языка и призывают к комплексным мерам для его сохранения, в том числе изучая международный опыт – например, Израиля и Уэльса.
В Абхазии этот проект оценивали как инструмент пропаганды, порождающий иллюзии возвращения “силовым путем”. Эксперты критикуют риторику в Грузии, которая отрицает грузино-абхазский конфликт и сводит все проблемы к российско-грузинскому конфликту. Они говорят о невозможности диалога с позиции высокомерия, неуважения к чужой истории и культуре. Эксперты видят путь решения во взаимном признании субъектности и отмене грузинского закона об оккупированных территориях (Грузия, ООН и большая часть мира считают Абхазию и Южную Осетию территориями Грузии – Прим. ред.).
Для Южной Осетии, в отличие от Абхазии, стремление к воссоединению с осетинами Северной Осетии в составе Российской Федерации является естественным желанием. Москва же рассматривает этот вопрос в зависимости от динамики отношений с Тбилиси. Эксперты также отмечают, что приход в Южную Осетию в качестве руководителя высокопоставленного российского чиновника связан с решением Москвы лучше контролировать расходование там российских средств.
Инал Хашиг: Здравствуйте! В эфире «Чегемская правда». Сегодня мы будем говорить как о внутренних проблемах, так и о внешних. Сегодня у нас в гостях Астамур Тания. С ним, естественно, и будем обсуждать эту повестку. Начну, наверное, с… Астамур, добрый день!
Астамур Тания: Добрый день!
Инал Хашиг: Начну со злободневного.
Парламент на прошлой неделе обсуждал целый пакет поправок к выборному законодательству, в том числе и механизм определения знаний абхазского языка и кто там этим будет заниматься для кандидатов в депутаты парламента.
Парламентские выборы на носу уже в начале следующего года. И, соответственно, времени у нас, как всегда, цейт нот. И мы всегда в последнюю минуту начинаем все это. Но, собственно говоря, не состоялось вот это.
Хотя вроде бы технический вопрос, но вот как-то так объединили все в одну кучу и вопрос в итоге сняли с повестки. Я так думаю, в любом случае это в повестке появится, но в следующей сессии, но как бы в нынешней сессии он стал непроходным.
Что ты думаешь вообще по поводу всей этой полемики? В силу того, что закон о необходимости знания абхазского языка депутатами вроде бы принят давно — парламент утвердил его ещё в 2021 или 2022 году, — сейчас речь идёт о технических моментах: кто будет определять степень владения языком и сами критерии знаний, необходимых для утверждения кандидата.
Казалось бы, чисто технический вопрос, но он вызвал столько дискуссий в абхазском обществе! Стали высказываться люди, политики, лидеры общественных организаций, заявляя, что мы к этому не готовы. Я бы хотел услышать твоё мнение по этому поводу.
Астамур Тания: Положение абхазского языка печальное.
Мы с тобой не раз обсуждали, когда мы говорили о предназначении нашего государства. Мне кажется, одна из его главных функций, не единственная, но одна из главных функций, это обеспечить сохранение абхазского народа.
Сейчас приходится читать про то, что абхазская идентичность может существовать и без абхазского языка. Я вот читаю, и раньше такие мнения высказывались. На мой взгляд, это вряд ли возможно. Потому что у нас много абхазов русскоязычных, которым я тоже принадлежу.
Я по-абхазски говорю на бытовом уровне. У нас в Абхазии много настоящих патриотов, которые, к сожалению, не владеют абхазским языком. Но они должны понимать: их абхазская идентичность сохраняется лишь до тех пор, пока существует хотя бы один абхазоязычный абхаз.
Те, кто сейчас не знает языка, — это, как правило, лишь первое некоренное в этом смысле поколение; их родители ещё говорили по-абхазски. Но для следующего поколения и дальше это будет уже просто растворением.
Я не вижу, как абхазский народ может функционировать, не владея своим языком. Для нас это вопрос самосохранения — и этнической, и национальной идентичности (хотя это немного разные вещи).
И тогда возникает закономерный вопрос: если государство не выполняет эту базовую функцию, то насколько велик смысл его дальнейшего существования? Мне кажется, мы должны подходить к сбережению языка как к главной задаче государства, но мы, к сожалению, этого не делаем. У нас есть множество институтов, университет, школы, учебные программы — всё вроде бы есть, а язык исчезает.
Иногда мне приходит в голову мысль: вот идут абхазы, и мы ведь часто разговариваем друг с другом на русском. При этом есть народы, у которых нет ни письменности, ни школ, но они продолжают говорить на своём родном языке.
Инал Хашиг: Ни территории не имеют.
Астамур Тания: Ни территорий. Разговаривают на своем языке, они, потому что для них это фактор самосохранения этнического общества.
Инал Хашиг: Ну вот цыгане, к примеру.
Астамур Тания: Ну, не только.
Инал Хашиг: Цыгане не имеют ни собственной территории, ни каких-то письменностей нет, ничего нет, собственно говоря. Но вот язык сохранили они.
Астамур Тания: Те же мегрелы, при том что они считают себя грузинами (это их второй маркер идентичности внутри грузинской нации), в основной массе прекрасно знают мегрельский язык.
Поэтому, если мы поставим этот вопрос во главу угла и перестанем относиться к нему формально, станет очевидно: знание языка депутатами и вообще правящей элитой Абхазии — это принципиально важный момент. Его нельзя превращать в фикцию.
Я понимаю, что это разово не решается. Это гигантская, комплексная задача, упирающаяся и в образование, и во многие другие сферы. Но наше государство существует как независимое уже 33 года. Наверное, за это время можно было что-то создать? А может, причина в том, что для вхождения в нашу правящую элиту знать абхазский язык сегодня просто необязательно? Может в этом кроется какая-то причина?
У нас даже на президентских выборах критерии оценки знания языка главой государства, мягко говоря, довольно формальные и невысокие. Я не хочу приводить конкретные примеры, но они налицо.
Слава Богу, действующий президент прекрасно говорит по-абхазски. Но если мы продолжим так же относиться к этому вопросу, следующий президент будет уже наполовину абхазоязычным, скорее русскоязычным, чем абхазоязычным.
А ведь элита задаёт пример и формирует стереотипы, демонстрируя успешную модель поведения. Если в рамках этой модели места для абхазского языка не найдётся, то и следовать ей никто не будет.
Естественно, у нас в конституции это записано. Конечно, это очень тонкий вопрос, учитывая, что наше общество полиэтнично. Мы обязаны это иметь в виду.
Неслучайно в конституции прописано знание абхазского и русского языков. Двуязычие у нас предопределено, ведь образование и доступ к современным технологиям и знаниям мы получаем посредством русского языка.
Но подобных примеров в мире предостаточно – взять ту же Индию или Сингапур. Там преподавание естественных наук и экономики ведётся на английском, но без потери китайской идентичности, потому что колоссальное внимание уделяется китайскому языку и китайской этики. То есть упор делается на гуманитарные предметы, которые и формируют лицо нации. Именно из этого нужно исходить.
Если мы будем постоянно откладывать этот вопрос, то следующему поколению он станет просто не нужен – проблема потеряет актуальность.
Мы сейчас стоим на пороге: либо мы начинаем решать её прямо сейчас, либо никогда.
И закон о депутатах – далеко не единственный шаг. Нужна масштабная, целенаправленная политика, начиная с детского сада.
Ведь из-за урбанизации естественная среда воспроизводства языка — абхазское село — значительно ослабла. Она больше так не работает, и она так работать не будет
Сейчас к абхазскому языку нужно относиться как к вымирающему. В мире есть масса примеров, когда вымирающие и даже полностью ушедшие из живого общения языки восстанавливали.
Израиль – самый яркий тому пример. Туда приехали люди из разных стран Европы и Азии и фактически заново выучили язык, который до этого был доступен лишь религиозным деятелям. Точнее, создали на его основе современный иврит, на котором сегодня говорят все израильтяне. Или тот же Уэльс, где смогли значительно поднять процент говорящих на валлийском.
Нам просто необходимо изучать и применять эти современные методологии.
Инал Хашиг: Кстати говоря, мы уже очень долго рассуждаем об уровне развития абхазского языка и степени проблемы. Мы постоянно повторяем, что есть проблема, но любая проблема — это всегда статистика, конкретные показатели и цифры. Закон об абхазском языке приняли ещё в 2007 году, а в полную силу он вступил в 2015-м. И весь этот период, да и задолго до него, мы твердили о плачевном состоянии языка. Но изложить эту проблему в цифрах мы за всё это время так и не удосужились.
У нас до сих пор нет качественной оценки ситуации: например, не проведено элементарное социологическое исследование, которое показало бы реальный уровень владения языком. Каков процент людей, говорящих свободно — тех, кто на нём читает, пишет и без труда изъясняется? Сколько тех, кто владеет языком лишь на бытовом уровне? А сколько тех, чей словарный запас ограничен, условно говоря, пятьюстами слов? К сожалению, чёткой градации, социологических исследований и реальных замеров у нас нет. И это при том, что государство регулярно выделяет финансирование на программы по развитию абхазского языка
Астамур Тания: У нас институционализация просто сумасшедшая.
Инал Хашиг: Да, институционализация есть.
Астамур Тания: Законы даже есть. Ничего не работает на эту цель.
Инал Хашиг: При этом государство финансирует различные проекты, но если ты ежегодно направляешь на это огромные суммы, ты должен понимать степень их эффективности. К сожалению, здесь тоже нет никаких замеров. Я думаю, наши разговоры о том, что абхазский язык критически важно знать всем, останутся бесконечными, и ничего не изменится до тех пор, пока мы не начнём применять современные подходы к решению проблемы.
Её необходимо разложить по цифрам. Нам нужно чётко понимать, где находятся наши слабые места, куда именно направлять финансирование и какие шаги окажутся наиболее эффективными.
Астамур Тания: Ливан Микава, Ливан Лагулаа. Это один из примеров.
Инал Хашиг: Я надеюсь, что они только в начале пути и со временем – через год или два – тоже придут к необходимости замеров. Развивая выбранное направление, они смогут делать определённые социологические выкладки: например, отслеживать динамику в конкретных группах. Если обучение идёт по разработанной ими программе, важно видеть, насколько заметны подвижки. Без цифр, без чёткой, если хотите, “бухгалтерии” развивать язык невозможно.
Астамур Тания: Во-первых, международный опыт очень богатый. Мы же видим, что наша методология, с помощью которой мы преподаем абхазский язык, она не работает в современных условиях.
Наши школьные учебники забиты аграрной лексикой. У нас уклад жизни изменился. Детям неинтересно знать названия этих орудий сельского хозяйства. Можно что-то на другой уровень выходить. Но если была бы, допустим, какая-то программа, можно грантовую систему ввести, государственные гранты, чтобы реализовывали разные профильные специалисты.
Ничего страшного не будет, если мы привлечем из-за рубежа те, кто знает методологию. Чтобы они с нами поделились опытом. У нас были там эпизоды, в Уэльс ездили наши. Но это надо на какой-то системный уровень выводить.
Мне кажется, просто мы должны для себя определиться политически. Мы же какие-то вещи декларируем. Но это же у нас не застольная беседа. Если мы хотим это превратить в какие-то реальные действия, для этого нужны программы, для этого нужны деньги, для этого нужны люди, для этого нужно повышение престижа, нужна государственная пропаганда. Сейчас это слово не любят, но государство без пропаганды не существует.
Ты должен прививать посредством государства программы важность этого. У тебя есть для этого и телевидение, и разные телеграм-каналы, и интернет-ресурсы разные. Это же надо использовать. Просто, чтобы это все работало на эту задачу.
Инал Хашиг: Учитывая, что наша передача посвящена не одной теме, я всё-таки перейду к следующему вопросу, чтобы мы успели более глубоко обсудить и другие темы. Но от слова “пропаганда” я выстрою своего рода мостик.
Думаю, многие, точнее, те, кто более-менее интересуется тем, что пишут в различных телеграм-каналах относительно грузино-абхазских отношений, – читали об этом. Министерство образования Грузии недавно провело конкурс для грузинских школьников на лучшее сочинение на тему “Когда я вернусь в Абхазию”. Всё это проходило при участии руководства грузинской церкви. Я прекрасно понимаю, что это инструмент пропаганды, и ни сегодня, ни завтра эти дети в Абхазию не вернутся. Не знаю, какие именно критерии и отправные точки были заложены в условия конкурса, но, зная, как устроена грузинская пропагандистская машина, я предполагаю контекст: “мы вернёмся завтра-послезавтра, и это будет Грузия”.
Как ты относишься к подобным шагам? Ведь они никак не помогают прийти к прагматизму в урегулировании грузино-абхазского конфликта, а лишь создают дополнительные проблемы и плодят иллюзии.
Астамур Тания: В Грузии разные периоды были. Были периоды обострения вот таких, что называется, агрессивных каких-то настроений в отношении Абхазии. Бывали спады, бывали попытки выработки какой-то модели взаимоотношений. Переговоры у нас были. Разные этапы проходили.
Сейчас мы уже с тобой не раз отмечали, что если судить, еще раз говорю, мы судим только по публичной, доступной нам информации. Что там внутри грузинского общества происходит, глубоко, может быть, мы и не знаем. Но то, что мы видим в публичном пространстве, это довольно тревожно.
Даже то, что ты говоришь, Это же не программа такая, как, допустим, наладить диалог с Абхазом. Там написано “когда я вернусь в Абхазию”. У Абхазов сразу продолжение этого предложения – силовым путем. Правильно? Без разговора, без диалога. Это значит, как можно вернуться? Только силовым путем получается.
Наша прошлая передача вызвала вал критики со стороны разных грузинских комментаторов, хотя мы задачу другую ставили.
Мы пытались подсветить эту проблему, что на таких основаниях с абхазами разговаривать не получится. Что Абхазы – это не Абхазы, что это апсуйцы. Там уже доходят до таких определений, что это какие-то унтерменшен, без культуры, без ничего. Дикие горцы.
Лично я в слове “горец” ничего зазорного не вижу. Тем более что значительная часть грузин сами живут в горах, так что Грузия — вполне себе горская страна, а грузины состоят из множества различных субэтнических групп, в том числе и высокогорных. Да и все наши соседи кругом — тоже горцы, которые тысячелетиями живут с нами рядом. Поэтому к соседям нужно относиться уважительнее и тщательно выбирать выражения
Говорят, к примеру: “Это дикие адыгские племена”. И тут же заявляют: “Нам нужно налаживать отношения с черкесами и адыгами”. Значит, Абхазы это дикие адыгские племена, а с черкесами, с адыгами надо наладить какие-то… Но это же вещи взаимоисключающие.
С такой высокомерной позиции нигде не разговаривать не будут, тем более на Кавказе. Это значит, что мы должны готовиться к военным действиям.
Как правило, те, кто такие комментарии пишут, они непосредственно потом в боевых действиях не участвуют. А последствия могут быть очень плохие, не только для нас, но и для Грузии. Потому что война – это такая вещь непредсказуемая. Она вызывает ряд цепных реакций.
Куда это приведет? Каким последствиям для региона? Какие себя поведут разные акторы внешние? Это же непредсказуемая вещь. Это вся история войн. Особенно, если это более-менее затяжной конфликт. Но часто затяжные конфликты мы видим. Думали одно, получается совершенно другое.
Всегда на любое действие находится противодействие. Вот это надо учитывать. Мы не должны переступить грань, где начнутся военные действия. А для начала, чтобы грань не переступать, нужно не заниматься разжиганием образа врага.
Особенно этим не должна заниматься Церковь. Если она действительно следует заветам своего основателя, Иисуса Христа, то должна играть примиряющую роль, а не быть инструментом идеологии. Понятно, что полностью абстрагироваться от этого невозможно — везде люди, а люди везде одинаковы. Но хотя бы иногда нужно вспоминать то, что написано в Евангелии. Необходимо осознать, что с позиции высокомерия, неуважения к чужой истории и культуре никакой диалог попросту невозможен.
И это первое базовое условие, без которого разговор не склеится, какие бы ветры ни дули вокруг нас. В Грузии до сих пор существует глубокое заблуждение и самообман, будто есть лишь российско-грузинский конфликт, а грузино-абхазского не существует. Но он существует, и очень давно. В прошлой передаче мы уже говорили, как он формировался в процессе национального строительства. Этот этап пройден, и не понимать его истоков или просто отворачиваться от них — значит гарантированно не прийти ни к какому результату. Так что взаимное уважение — это основа.
Второе условие – Я думаю, нужно сформировать повестку из практических вопросов. Пусть она будет небольшой и не слишком амбициозной, но позволит деэскалировать ситуацию и минимизировать риски противостояния. Ведь любое противостояние начинается в головах, а значит, людям должны быть предложены альтернативные идеи. Мы об этом уже упоминали: приграничная торговля, транспорт, энергетика. В энергетической сфере у нас, слава богу, сотрудничество и так есть. Вот именно такие прикладные вопросы и нужно решать.
Надо подумать о реконструкции переговорного формата, в котором будут напрямую представлены стороны конфликта. Для чего это нужно? Для того чтобы в случае достижения договорённостей мы могли подписать юридический документ при международном или ином посредничестве. А для этого необходимо, чтобы мы признавали правосубъектность друг друга.
Мы из передачи в передачу повторяем одно и то же, но ведь такой опыт у нас действительно был до 2008 года. Это наши собственные, вполне успешные исторические примеры
Инал Хашиг: Для этого нужно провести, ввести изменения в тот же их закон об оккупации.
Астамур Тания: Да, нужно отменять законодательство об оккупированных территориях, трансформировать его. То есть, если мы нацелены на то, чтобы миром решать проблему, то нам нужно идти вот этим путем. Путем взаимного уважения, уважения культуры, соседей и так далее.
Это, кстати, необходимо для самих себя. Потому что формируется совершенно ложное представление о своей роли в окружающем мире, что ты вот чуть ли не пуп земли. Да, гордыня – самый страшный из грехов, который влечет за собой многие другие.
Инал Хашиг: Кстати говоря, в 2008 году это и подвело Саакашвили.
Астамур Тания: Да, сейчас в Грузии сложная ситуация. Во-первых, ясно, что никакой евроинтеграции в обозримом будущем не предвидится – у самого Евросоюза нет определённости на этот счёт. Грузия слишком далека: ни её, ни Армению нельзя назвать даже периферией ЕС. Есть география, и есть свои региональные игроки.
Естественно, Европейский Союз здесь тоже представлен, но он не является доминирующим актором на Южном Кавказе.
Здесь сильны другие, куда более влиятельные силы. Россия. Или Иран, развитие ситуации в котором сейчас не может предсказать никто – там играет роль слишком много субъективных факторов. Либо там разразится страшная война, либо Иран выйдет из кризиса, твёрдо стоя на ногах, и тогда его роль в регионе кратно возрастёт. Турция – очень амбициозный игрок с растущим влиянием на Азербайджан, Армению, логистические коммуникации и вообще на Центральную Азию.
Сейчас часто говорят, будто Россия уходит с Южного Кавказа. На самом деле международный статус-кво разрушен, а новый ещё не установился. Старая Ялтинско-Потсдамская система после развала Советского Союза трансформировалась, а сегодня она очевидно трещит по швам.
Пока идёт формирование нового миропорядка, говорить о том, что “кто-то ушел, а кто-то пришел”, не приходится — идёт острая борьба. Хочется, чтобы всё это скорее закончилось, но, честно говоря, не верится, что в глобальном масштабе развязка наступит скоро.
Мы обязаны прогнозировать риски и угрозы в отдалённой перспективе. Если обычная семья может планировать жизнь на короткий отрезок времени, то государство должно думать о том, как оно выживет в долгую. Исходя из всех этих сложностей, не нужно строить иллюзий — нужно делать то, что зависит конкретно от нас.
А что от нас зависит? Во-первых, мы можем способствовать региональному миру на нашем небольшом участке: развивать возможное сотрудничество и восстанавливать коммуникации.
Было бы идеально, если бы все транспортные артерии на Южном Кавказе снова заработали. Мне кажется, это реалистичная и плодотворная задача, которой стоит заниматься. Так, чтобы примирить интересы внутренних и внешних игроков и, самое главное, создать условия для долгосрочного мира.
Вот тогда негативные последствия глобальных потрясений для нашего региона можно будет минимизировать. И когда международная стабильность наконец установится, мы подойдём к ней с наименьшими потерями.
Самое главное — не допустить людских потерь. Ценность человеческой жизни должна стоять во главе угла. Особенно для таких немногочисленных народов, как абхазы и грузины.
У нас ценность жизни имеет особое измерение. Понятно, что каждый человек — это самостоятельная единица, но над нами довлеет ещё и демографический фактор. Мы обязаны всё это учитывать.
Если мы будем ясно рисовать себе эту картину — как нам самосохраниться и как взаимодействовать с соседями, — тогда и с политическими моделями работать станет легче. И здесь нужна работа думающих людей, в том числе публичная.
Инал Хашиг: Я переключусь еще на одну тему. Президент Южной Осетии Гаглоев объявил о своей отставке. Одновременно он объявил, что назначен советником Владимира Путина, с которым он только что встретился в Москве. При этом в своем прощальном заявлении, которое там она объясняла отставку о том, что Осетия стоит на этом пути, на котором народ Южной Осетии мечтал о воссоединении. Вот мы вот поэтому в воссоединении со своими северными братьями, северными осетинами, И, в общем-то, речь, я так понял, идет о создании опять вот этой идеи одного Южно-Осетинского государства. Ну, не знаю.
Астамур Тания: Не Южно-Осетинского, а просто Осетинского.
Инал Хашиг: Осетинского государства, да. Но в рамках состава Российской Федерации. Как ты вообще смотришь на этот процесс? Притом, что эта идея, она все 30 лет, больше 30 лет, она так иначе функционирует в южно-осетинском информационном пространстве, в риторике южных осетинов, политиков.
Астамур Тания: В этом и заключается существенная разница, и понятно, чем она объясняется. Южные осетины – это лишь часть довольно крупного по кавказским меркам осетинского народа. Несколько сотен тысяч человек для Кавказа — это значительная цифра.
Поэтому изначально их движение было ирредентистским – то есть направленным на воссоединение народа. В этом его коренное отличие от нашего национального движения, которое всегда выступало за создание собственного независимого государства. Ето часть общеосетинского национального проекта. Думаю, он давно был бы реализован, если бы всё зависело только от Цхинвала, но у Москвы свои резоны.
Россия подходит к этому вопросу как крупный региональный игрок. Мы видим попытки налаживания отношений между Москвой и Тбилиси, пусть пока и на неформальном уровне.
Очевидно, что южноосетинский кейс до конца не закрыт. Заморозка дальнейшего укрепления, интеграции и движения к полному объединению Южной и Северной Осетии в качестве единого субъекта РФ как раз и демонстрирует, что этот вопрос остаётся открытым.
Ситуация может развиваться как в одну, так и в другую сторону – всё зависит от того, каков будет вектор отношений Москвы и Тбилиси в ближайшей перспективе. Это первый фактор.
Второй фактор, как мне кажется, заключается в том, что за годы, прошедшие с момента признания независимости Южной Осетии, так и не удалось наладить эффективный контроль за расходованием выделяемых средств – причём как за самим распределением финансов, так и за их целевой направленностью.
Эффект от этой помощи мог быть гораздо выше. Думаю, именно с этим и связано недавнее назначение опытного российского чиновника премьер-министром республики.
Сейчас он исполняет обязанности, но, скорее всего, и в будущих выборах будет принимать участие.
Инал Хашиг: Хотя он этнический осетин.
Астамур Тания: Да, он и этнический осетин, но северный осетин, он Дигорец. Этот фактор тоже мы не должны недооценивать. Попытка лишить не совсем Варяга, хотя часть тоже, но интегрированного в местную административную систему чиновника.
Наверное, за этим последуют какие-то другие кадровые изменения. Этот фактор тоже нужно учитывать.
Принципиально, что-то нового не происходит, потому что это в рамках первую очередь желания Южной Осетии.
Инал Хашиг: Действующих и действовавших традиционных дискурсов.
Астамур Тания: онечно, это шаг в направлении дальнейшей интеграции, но сам вопрос по-прежнему остаётся открытым. Всё зависит от развития региональной ситуации, от грузино-российских отношений и, если смотреть шире, от отношений России с другими глобальными игроками – Соединёнными Штатами, Европой и так далее. Всё это тоже оказывает сильное влияние, и данные факторы необходимо иметь в виду.
В любом случае, мы желаем братскому народу Южной Осетии, чтобы его судьба складывалась именно так, как он сам того хочет, и исключительно наилучшим образом
Инал Хашиг: Но это лишний раз подчёркивает, что наши повестки изначально были разными. Если для абхазов никогда не существовало иных альтернатив, кроме выстраивания собственного независимого государства, то для Южной Осетии тема воссоединения осетинского народа присутствовала всегда: до признания независимости она превалировала, а после — на какое-то время уходила в тень.
Сейчас, вероятно, в силу системного управленческого кризиса (который бывает не только у нас, но и у них), в Южной Осетии обострились застарелые проблемы. Это объясняется многими факторами: ограниченностью людских и природных ресурсов, географическим расположением и слабым экономическим потенциалом. Естественно, на этом фоне возникает желание исправить ситуацию и сделать своё будущее более привлекательным и состоятельным через призму других интеграционных проектов. Если люди видят, что в текущем статусе у Республики Южная Осетия что-то не получается, то закономерно возникает мысль: “Может быть, нам стоит воссоединиться с Северной Осетией?”. Тем более что подобные помыслы там присутствовали всегда.
Астамур Тания: Для них это естественно.
Инал Хашиг: Каждый кандидат в президенты. многие говорили об этом. И сама досрочная отставка президента говорит о том, что существует реально управленческий кризис.
Астамур Тания: Там был кризис легитимности.
Инал Хашиг: И поддержка падала. Мне кажется во избежание каких-то более худших сценариев, все вот так, собственно говоря, произошло. Я буду, наверное, на этом Остамур, завершать нашу передачу.
Астамур Тания: Спасибо.
Инал Хашиг: Большое тебе спасибо. Ты дал развёрнутые ответы на многие вопросы. К сожалению, рассуждения такого фундаментального характера в нынешнем контексте не очень востребованы. Тем не менее я тебя искренне благодарю. До свидания и до новых встреч!
Да, и кстати говоря, я совсем забыл упомянуть: недавно с меня сняли статус иноагента. Минюст России, который больше года назад внёс меня в этот реестр, сам же меня из него и исключил.
В моей жизни от этого мало что изменилось. Я не бегал, не ходатайствовал и порогов не обивал, но сам факт примечательный
Астамур Тания: Будем расценивать это как изменение вектора публичной отношения России к публичной политике в Абхазии.
Инал Хашиг: К публичной политике в Абхазии, да, Тастамур Тания за меня все сказал.
Разочарую многих. В моей жизни ничего не поменялось. Я был журналистом и комментировал какие-то политические события, говорил всегда то, что думаю.
Буду говорить в том же ритме и в том же тональности. Спасибо.
Астамур Тания: До свидания.
