Стереотипы грузин и абхазов
В грузино-абхазском конфликте, помимо политических интересов и факторов, немалое влияние оказывают также нарративы и стереотипы друг о друге, популярные в обществах и по большей части негативные. Их влияние не теряют актуальности и сегодня.
В частности, большое недовольство и даже протест среди абхазов вызывает широко распространенное в грузинском обществе представление о “настоящих абхазах” и о “переселенных апсуа”.
Такую историческую версию предложил еще в 1950-х годах грузинский историк Павле Ингороква (1893-1983). Его теория утверждает, что современные абхазы – это этнос адыгского происхождения апсуа, который мигрировал на территорию современной Абхазии с Северного Кавказа в XVII веке. Согласно концепции Ингороква, настоящие абхазы существовали в древности как коренное население региона, но были ассимилированы другой коренной этнической группой – грузинами (картвелами). А новопришедшие адыгские племена, считал Ингороква, лишь присвоили себе историческое название «абхазы».
В свою очередь, в абхазском обществе популярно считать грузин поздними переселенцами в регион и колонизаторами.
Главные тезисы:
Вопрос: В грузинском и абхазском обществах существуют представления и стереотипы друг о друге, которые неприемлемы и даже раздражают обе стороны. В этой дискуссии для абхазов одно из центральных мест занимает теория Ингороква. Именно из нее вытекает известное определение «абхаз / апсуа». Насколько признана эта теория в грузинском научном сообществе?
Малхаз Ториа: Если мы пронаблюдаем за грузинской исторической наукой, я бы не считал вопрос «абхаз/апсуа» основной исторической линией. Это скорее один из альтернативных взглядов.
Доминирующее историографическое мнение берет начало от Симона Джанашиа, чьи взгляды отражены и у Зураба Анчабадзе.
Джанашиа является автором умеренного и центрального видения грузинской историографии. Он признавал тесные исторические и культурные связи между абхазами и грузинами и делал акцент на общем государственно-политическом опыте.
В то же время он признавал абхазов отдельной индивидуальной группой с лингвистической и этнической точки зрения, видел в них «другой народ».
Однако этот «другой народ» был настолько близок и тесно связан с грузинами, что в грузинском обществе их считали частью общего пространства.
В отношении Абхазии грузинская историческая школа, под каким бы политическим контролем она ни находилась, всегда включала в себя различные мнения, и теория Ингороква не была исключением. В грузинской научной среде многие ее критиковали, но многие соглашались с ней. Следует сказать, что разногласия по ее поводу продолжаются по сей день.
Мы не можем сказать, что эта теория признана официальной историографией, хотя и сегодня есть ученые, которые с ней согласны. Это разнообразие в научной среде существует.
Большая часть грузинских ученых считает, что предками современных абхазов являются племена исторических апсилов и абазгов. Мнение о том, что сегодняшние абхазы – это на самом деле пришедшее с севера племя апсуа, считается своего рода радикальной позицией. Некоторые считают эту теорию даже маргинальной.
Что объединяет различные грузинские исторические мнения, – это то, что Абхазия и абхазы рассматриваются в общем грузинском историческом, культурном и политическом пространстве. Грузинская историография говорит об очень тесной исторической связи грузин с абхазами.
Теория Ингороква при публикации вызвала острую дискуссию среди историков и ученых других отраслей в Тбилиси. Ей не хватало достаточных научных доказательств и достоверности.
Однако при анализе этой критики следует учитывать фактор того, кто тогда был у власти, в целом политической конъюнктуры.
Популяризация этой теории, вероятно, связана с национальным движением и начинается с 1980-х годов. А обстановка после грузино-абхазского вооруженного конфликта придала ее популярности больше энергии.
В грузинских научных кругах и в публичных дискуссиях по сей день сохраняется плюрализм. Кто-то может руководствоваться теорией Ингороква, но в этой дискуссии обязательно появится другой, кто ее раскритикует.
Если подытожить – теория Ингороква не определяет грузинское историческое знание, науку, память. Это в большей степени популярное в обществе мнение, разложенное на банальные месседжи. Его идеи путешествуют в грузинском пространстве в том числе с помощью современных социальных медиа, но они не определяют грузинскую официальную историографию.
Вопрос: Каково отношение грузинских политических элит и государства к этой теории?
Малхаз Ториа: Нигде не фиксируется, чтобы грузинские политические элиты или государственная политика руководствовались теорией Ингороква и считали абхазов переселившимися с Северного Кавказа «апсуа».
Также не является твердо разделяемым мнение о том, что абхазы на самом деле являются этническими грузинами и у них нет никакой культурной самобытности.
Вместо этого акцент делается на братстве, общем прошлом и т.д. Следует сказать, что это тоже своего рода формула, которая часто звучит даже искусственно, но политики сознательно или подсознательно ей следуют.
В 1980-х годах, когда и у грузин, и у абхазов возникла волна эксклюзивного национализма, теория Ингороква обрела вторую жизнь и за короткий промежуток времени именно из политических кругов, осознанно или неосознанно, проникла в повседневность.
Именно для эксклюзивного национализма идеально подходящим оказалось представление о том, что абхазы – это апсуа, гости и т.д.
В обществе эти мнения более прочно закрепились в послевоенный период. Возможно, своего рода компенсация коллективной травмы, вызванной потерей контроля над Абхазией, происходила именно через взгляды, известные по теории Ингороква.
Вопрос: Похоже, популярность этой теории обусловлена также взаимодействием науки и политической конъюнктуры.
Малхаз Ториа: Историческая наука, как правило, бывает жертвой в этом взаимодействии. В обществах с тоталитарным опытом какова политическая конъюнктура – такова и история.
Например, именно из-за этого конфликта и поддержки критики теории Ингороква со стороны власти из научных кругов почти полностью исчезли миграционные теории и работа над ними. Появился комплекс, что если ты исследуешь вопросы миграции – значит, ты сторонник Ингороква и радикал.
Это конкретный пример, как страдает наука именно из-за политической конъюнктуры.
Между тем, миграция как фактор может быть интересным вопросом для исследования. На протяжении истории мы постоянно замечаем миграции массового или регионального масштаба.
Этот процесс еще более интересен в случае Абхазии, так как это регион, где встречаются два мира — картвельский и адыгский. Отношения между ними, даже миграционные процессы, являются интересным научным направлением. Но на него наложено своего рода политическое табу.
Не обязательно быть сторонником теории Ингороква, чтобы замечать миграционные процессы в регионе Абхазии.
Вопрос: Какие негативные влияния конъюнктуры вы замечаете в абхазских научных кругах?
Малхаз Ториа: Это отчетливо видно в абхазском обществе и в его интеллектуальных элитах. Интерпретация и объяснение истории у них тоже подогнаны под существующую политическую конъюнктуру – которая в этом случае построена на подчеркивании отличия от грузин.
К сожалению, их историография ставит целью именно «научное» обоснование и демонстрацию этого отличия, показ того, насколько разной является история грузин и абхазов, Грузии и Абхазии.
Как правило, теории национализма расширяют мыслительное, интеллектуальное и исследовательское пространство. Но в грузино-абхазском поле видно, что эти научные подходы по-прежнему используются для подкрепления старых, неких примордиальных взглядов.
В политизированной историографии теоретические подходы используются для подкрепления заранее продуманного вывода. Научный же подход противоположен – именно исследование должно привести тебя к определенному результату и выводам.
Более того, главная функция истории не в том, чтобы делать выводы. Ее роль – многостороннее описание и объяснение процессов. Мы должны иметь как можно более разнообразную информацию и знания о том или ином событии.
Например, в абхазских научных кругах доминирует мнение, что грузины – это сконструированная нация, у которой нет премодерных основ. А вот абхазы, говорят там, – это нация, формирование которой завершилось чуть ли не в средние века. Ее, якобы, попытался поглотить грузинский национальный проект, и это не удалось.
Такой подход способствует размежеванию, разделению грузинского и абхазского обществ.
Мы должны хотя бы увидеть, что грузино-абхазские отношения как минимум комплексны. Для их объяснения недостаточно фактологических знаний. Им нужны социальные, культурные исследования и обсуждения. Как можно видеть в грузино-абхазских отношениях только конфликт?
Вопрос: Насколько схоже или различно отношение к истории в грузинском и абхазском обществах?
Малхаз Ториа: Во многих случаях эти взгляды на историю даже идентичны. Я использую термин – зеркальный национализм.
Например, частью грузинского дискурса является то, что Абхазия – это исключительно грузинский регион. Такую же дискуссию мы видим в абхазском обществе, с таким же категорическим, но противоположным выводом.
При анализе обе стороны используют одни и те же механизмы, разница только в содержании.
Еще один подход – это абсолютизация истории или события, причем с конкретными акцентами.
Например, в Абхазии процесс заселения грузин считают чрезмерно масштабным и в то же время меньше говорят о заселении русских, армян или других групп.
При разговоре о махаджирстве акцент делается на т.н. грузинском лобби, которое смогло уговорить наместника российского императора и приступило к освоению региона. Акцент переносится с виновника, хотя именно Российская империя была организатором и исполнителем махаджирства.
Параллельно, как я сказал, происходит осознанное замалчивание грузино-абхазских культурно-политических связей.
Вопрос: Как вы видите грузино-абхазскую историю, ее природу?
Малхаз Ториа: Я вижу историю Абхазии как историю длительных взаимоотношений грузин и абхазов. Эти две группы в этом регионе находились в постоянном взаимодействии. Влияли друг на друга — политически, культурно или иначе. Обе эти группы являются творцами той реальности, которую Симон Джанашиа и Нико Бердзенишвили называли общим историческим, государственным, культурным пространством.
Вопрос: Каковы те барьеры, которые созданы на абхазской стороне и вызывают критику и недовольство в грузинского общества?
Малхаз Ториа: Абхазские исторические представления и их политическая идеология совпадают. В грузинском случае это не так.
Например, в научных кругах есть линия Ингороква, но она не доминирующая. Критика Ингороква считается нормальной. Более того, в современной научной среде не считается хорошим тоном, если ты соглашаешься с Ингороква. Это не считается солидной историографией.
В случае же абхазов популярная, банальная националистическая историография и политическая идеология совпадают. Это выражено в их школьном образовании, в политике формирования исторической памяти.
Мы видим это в эпистемологическом, символическом насилии по отношению к жителям Гали, в формах достижения культурной гегемонии. К сожалению, то, в чем они обвиняли грузин, теперь сами используют в языковой политике. Это хорошо видно в тамошнем школьном образовании, в запрете обучения на грузинском языке.
Существенно, что символическая политика абхазов совпадает с их административной политикой, с их отношением к вопросам гражданских прав. Гали сегодня представляет собой зону интересов абхазского этноцентричного, эксклюзивного национализма.
А это создает не только символические, но и реальные барьеры, так как определяет экономическую и политическую уязвимость местного грузинского населения.
В Гали ученики отметили день рождения первого президента Абхазии Владислава Ардзинба, рассказывали стихи об этом. Сколько бы времени не прошло после конфликта – никто не поверит, что эти дети, местные жители, делают это с радостью, по своей воле. Но абхазские элиты, глядя на это, довольны.
Мне вспоминаются постколониальные исследования Франца Фанона [Frantz Fanon]. Он описывает, как общества, освободившиеся от имперского правления, могут использовать те же имперские методы и механизмы против других групп и для их угнетения.
Кроме того, еще есть и такой подход. Они замечают, что абхазский язык не так успешно утвердился среди гальцев — и акцент делается на «русификации», обучение в местных школах переводится на русский язык. Этот подход показывает, что де-факто абхазская администрация не прививает абхазский язык – а всячески пытается стереть грузинскую идентичность в Гальском районе.
Есть также еще отдельная попытка заменить грузинскую идентичность «мегрельской идентичностью».
Постколониальное поведение проявляется также в т.н. гибридных идентичностях. Например, Сергей Шамба в одном из интервью отмечает, что во времена Берии абхазов раздражало не столько заселение мегрелов, сколько перевод абхазского алфавита на грузинский. По его словам, этим грузины пытались изменить идентичность абхазов. А в другой момент сам же говорит, что мы, мол, в душе русские.
Это противоречивые позиции. В такие моменты несовместимое становится совместимым: ты можешь сказать, что ты этнически выраженный абхаз, но добавить, что говоришь на языке Пушкина. Параллельно же главной угрозой считаешь грузин, в грузинах видишь проблему стирания абхазской идентичности.
Это печальное проявление трайбализма. Русские называли нас, кавказцев, «туземцами». Они избавились от одной группы местных «туземцев» с помощью другой, освободили пространство и полностью подчинили регион.
Мы также часто слышим, что независимость Абхазии – это уже состоявшийся факт, с которым Грузия должна смириться и который должна признать, будто это окончательный приговор в истории или воля Божья, которую никто никогда не сможет изменить.
Я думаю, это прежде всего методологически неверный подход, так как трудно исключить, что в когда-то геополитическая конфигурация может радикально измениться. А это, само по себе, окажет большое влияние на вопрос Абхазии.
Я думаю, абхазское общество также мало самокритично. Они не допускают мысли, что, возможно, их взгляды, этноцентричные представления о прошлом или будущем требуют изменения или пересмотра.
К сожалению, абхазский исторический, политический нарратив создает барьеры уже и для них самих, так как они сами являются пленниками этих националистических, этноцентристских нарративов.
Мир, видимый из этих рамок, дуалистичен, дихотомичен. Ему постоянно нужен образ врага. Эту роль исполняют грузины, хотя мы видим их проблемное отношение и к местным армянам.
Вопрос: Какова причина такого восприятия?
Малхаз Ториа: Я думаю, это наследие конфликта, проявление геополитической реальности, сформировавшейся после распада Советского Союза. Эта среда против пересмотра доминирующих парадигм.
Отношение к истории там не изменится, пока не изменится политическая ситуация. При этом изменение геополитической ситуации не означает автоматически каких-либо позитивных изменений в других направлениях.
Иногда история не является только результатом политической конъюнктуры, она сама становится механизмом, независимым фактором.
Вопрос: Главный вопрос в беседе о стереотипах, вероятно, касается поиска выхода. Что должны или могут сделать обе стороны. В обоих научных кругах чувствуется советская идентичность, когда не является нормой, чтобы ученый был смелым, противоречивым, шел против главной политической линии. Помимо необходимости активизации независимости в науке, что еще может заставить общества изменить негативные представления друг о друге?
Малхаз Ториа: Да, сложно высказывать альтернативные мнения в то время, когда в мире идет рост правых идеологий. Мы также должны понимать, что альтернативное мнение не обязательно означает научное.
Для меня отмежевание от грузинского национализма не означает разделения и принятия абхазского национализма.
Условно говоря, я могу отмежевываться от этноцентричных и эксклюзивных взглядов, идущих с обеих сторон — как абхазов, так и грузин.
В целом, мы не можем ждать, когда изменится геополитическая среда. На данном этапе выход можно увидеть в проявлении инициативы и постоянном разговоре друг с другом.
Я преподаю курс «История Абхазии -грузино-абхазские перспективы». Последний блок курса касается именно этого вопроса — что нам делать?
Мы должны использовать любую возможность для диалога и разговора. Но не для тогго, чтобы заставить кого-то изменить мнение. Мы просто должны говорить, должны войти в «поле понимания» друг друга.
Когда ты видишь чужой мир более детально – тебе легче найти выход, появляется больше идей. Во время разговора стороны часто открывают друг друга, и самих себя тоже. Этот процесс обогащает обе стороны. Иногда они сами не замечают как начинают меняться.
Диалог не является абстрактным понятием. То, что сегодня кажется невозможным – завтра может быть реальностью. Как говорится, ничто не вечно в этом мире, и с чего бы конфликту быть вечным?
Грузино-абхазский конфликт – это трагическое событие, которое невозможно игнорировать. Нам нужно новое, более позитивное событие, которое перевернет другую страницу. А для этого нам нужен контакт друг с другом.
Я не говорю ничего нового: не обязательно с самого начала начинать обсуждение политического статуса. Давайте начнем с темы транспортного сообщения, скажем, между Зугдиди и Гали. Есть целый ряд вопросов экономики, спорта, гуманитарных или медицинских вопросов, вокруг которых сотрудничество вполне возможно – при наличии желания, разумеется.
Понятно, что в России не хотят развития таких отношений, разговора, примирения между нами и абхазами. Но мне кажется, мы все равно найдем общие темы для разговора или общие интересы. Я не думаю, что это непреодолимая стена. Хотя такой процесс нуждается и в политической поддержке.
Что касается преодоления стереотипов, думаю, выход также в публичности науки.
Академические дискуссии и научные знания должны доходить до более широкой общественной аудитории. Это поможет нам в преодолении стереотипных и банальных исторических представлений.
